Вісник - Випуск 42 - 2010

О специфике толкования каперства в раннее Новое время

Про специфіку тлумачення каперства у Ранній новий час. Стаття присвячена дослідженню каперства XVI - першої половини XVII ст., як піратського феномена. На підставі свідчень історичних джерел було з'ясовано, що каперство, або корсарство, мало досить відносний характер. Прогалини у каперському правовому інституті та двозначне ставлення сучасників до носіїв каперських патентів обумовило різність тлумачень питання в історіографії. У ході дослідження була з'ясована тотожність каперства та піратства.

Ключові слова: корсар, пірат, ранній Новий час, каперство, судно.

Феномен пиратства представляет довольно сложное историческое явление, особенно если говорить о морском разбое периода позднего средневековья (XVI - первая половина XVII вв.). Правовые хитросплетения, государственная политика и народные представления о пиратах создали канву, которая до сих пор не позволяет исследователям однозначно определиться с ролью и местом пиратства в истории Западной Европы. По меткому замечанию А. Пероти-Дамон, термин «пиратство» всегда и везде носил относительный характер. Соответственно, в историографии главным камнем преткновения остается вопрос о правомерности применения термина «пират» к различным категориям морских разбойников. Одни исследователи склонны четко отделять пиратов от каперов и рейдеров, другие, напротив, не видят никакой существенной разницы между ними.

При изучении вопроса будет не лишним исследование специфики толкования каперства в политической, юридической практике и вопросах морали в период позднего средневековья. Освещение данных вопросов внесет долю ясности в вышеназванную проблематику.

По мнению исследователей, термин «капер» происходит от немецкого слова «kapem» - захватывать. Каперами были частные судовладельцы, которые получали во время войны от своих правительств патенты на право уничтожения и захвата любых кораблей противника. Также употреблялся термин «корсар» (от итал. согео - преследование), а с 1664 г. английское обозначение «privateer». При этом ошибочно утверждение И. В. Можейко, что люди, которых называли корсарами, «никогда не считались преступниками». Так, например, в 1586 г. знаменитый мореплаватель Френсис Дрейк возмущался тем, что испанцы называют его корсаром, поскольку это слово подразумевало пирата. «Морской пес» Ричард Хоукинс писал, что «...не только в Перу, но и во всей Испании и ее королевствах считают все английские военные корабли корсарами или пиратами., пират или корсар, - это тот, который во время мира или перемирия разоряет или грабит тех, которые в мире или перемирии с его страной». Если в 1545 г. посол Генриха VIII Уоттон в переписке упоминал слово «корсар» (соигеаге) в значении «капер», то к концу века для англичан термин становится синонимом слову «пират». Видимо, такое переосмысление было связано с обострением англоиспанских противоречий во второй половине XVI в. Что касается испанской стороны, то, благодаря отсутствию в латинском языке слова «корсар», уже в начале века наблюдается синонимичность обоих понятий: для хрониста Совета по делам Индий Пьетро Мартира нормандец Жан Флери «gallus pyrata», тогда как по королевской переписке он же проходит как корсар. Характерное для испанцев мнение об иностранных корсарах выражено в эпитетах из отчета гаванского кабильдо (городского совета) от 1555 г. - «лютеране и еретики».

Вышесказанное дает право полагать, что в XVI в. имела место тенденция сопоставления терминов «корсар» и «пират».

Приблизительно серединой XVI в. датируется новый тип каперского патента. С этого времени частноправовые акты «letter of marque», «letters of marquee and reprisal», «letters of reprisal»приобретают новый смысл. Если раньше лицензия на разбой носила частный характер и выдавалась чиновниками только как компенсация за ранее понесенные убытки (репрессалия), то теперь для получения патента достаточно было военного времени. Впрочем, следует отметить, что до середины века задача массовой вербовки корсаров могла решаться распространением репрессалии на всех подданных королевства. Весьма характерна грамота французского короля Франциска I от 22 марта 1531 г.: так как «были учинены многие жестокости и несправедливости, так что многие жены стали вдовами, а дети - сиротами, влачащими жалкое существование [...] из-за того, что король Португалии захватил и удерживает корабли, товары и иное имущество их мужей и отцов, самих же их предав смерти», разрешается «всем капитанам, нашим подданным» захватить португальские корабли, товары и экипаж, привозя их при этом в гавани и порты Франции, в возмещение понесенных убытков. Охранной грамотой для такого рода действий должна была быть заверенная копия вышеприведенного приказа.

При этом не следует думать, что в правовом институте каперства отсутствовали спорные моменты и лазейки для нарушителей. По вопросу законности того или иного каперского приза время от времени созывались собрания юристов. Во время очередной франко-испанской войны (1542-1544 гг.) резонанс получило дело венецианского корабля из Рагузы. В 1544 г. судно, как подозрительное, было захвачено французским корсаром, а спустя неделю отобрано голландским капером. В итоге призом голландцев стал корабль и товары, которые не принадлежали ни одной из воюющих сторон. Созванное в том же году по инициативе английского адмиралтейства собрание юристов (присутствовали Р. Лиел, Д. Рокиби, У. Кук, Д. Бэрбэр, Э. Хас) постановило, что приз голландцев должен считаться незаконным, хоть и был отобран у врага. Так голландские каперы, сами того не желая, завладели неправильным призом. Из английской дипломатической переписки следует, что в 1545 г. каперское судно «Нью Барк» (капитан Роберт Стэффорд) и его приз - шотландский корабль спасались от бури в гавани дружественного Англии Мидельбурга, в Зеландии, но были арестованы властями города. Позднее посол Уоттон и секретарь Пэгет писали в Тайный Совет, что причиной ареста стал захват «Нью Барком» шотландского судна в территориальных водах Зеландии. В вину также ставилось присвоение указанным капером португальского груза изюма и фиг.

Вопрос о законности приза в территориальных водах дружественной страны, как правило, решался не в пользу корсара. Когда в 1528 г. французский корсар и убегающая от него жертва, фламандский корабль, подошли по Темзе к Тауэру, они оба были арестованы англичанами. На вопрос можно ли захватывать шотландских врагов у берегов Дании королева Англии Елизавета I отвечала: «Захват кораблей в гаванях, владениях и на территории короля Дании не может считаться законным, несмотря на то, что войны между нами и Шотландией продолжаются». Правда, следует отметить, что политическая проблема территориальных вод в период раннего Нового времени стояла очень остро.

Как следует из вышеприведенных примеров, даже действуя в рамках закона каперы иногда совершали уголовно наказуемое деяние. С другой стороны были случаи, когда произведенный без каперской лицензии захват классифицировался как законный. Широкую политическую огласку получило дело английского корсара Роберта Ренеджера из Саутгемптона. Во время англо-французской войны в 1545 г. он захватил вражеское судно, идущее с грузом из Леванта, затем зашел на ремонт в один из испанских портов, где, согласно сообщению Тайного Совета, у него «были найдены товары, принадлежащие испанцам». Исходя из того, что Испания была в мире с Англией, чиновники классифицировали действия Ренеджера как пиратские и конфисковали приз со всеми товарами на борту, французскими и испанскими. В ответ английский корсар самовольно напал на первое повстречавшееся ему испанское судно, которым оказался «Сан-Сальвадор», и захватил 124 ящика с сахаром, 140 штук кожи, а также «золото, серебро и жемчуг». Поскольку сумма, взятая Ренеджером, в несколько раз превышала конфискованное ранее чиновниками, корсар выдал экипажу «Сан-Сальвадора» «вексель (byll) с тем, что за вычетом убытков прочее будет им возвращено». Так Ренеджер воспользовался правом на возмездие, не имея на руках официальной санкции на захват испанского корабля. Как отмечает Д. Уилсон, в 1577 г. Ренеджер все еще жил в Саутгемптоне, пользуясь всеобщим почетом и уважением. И это при том, что после указанного происшествия в Испании был наложен арест на все пребывающие там английские корабли. В то время как в Англии Ренеджер был оправдан как капер, в Испании его считали пиратом.

Таким образом, характерные примеры двусмысленности понимания каперской практики, на наш взгляд, говорят о пиратской сущности этого правового института.

Законность каперской профессии, на что обычно указывают исследователи, была весьма относительной. Презираемый в Испании «gallus pyrata» Жан Флери пользовался достойной репутацией в Нормандии, где на витраже церкви Вилекье в 1523 г. была запечатлена сцена сражения этого корсара с двумя испанскими каравеллами. Раздраженный тем, что испанцы называют англичан пиратами, корсар Ричард Хоукинс писал, что «англичане никогда не были в мире с Испанией, но только в войне, и потому не могут быть причислены к пиратам. К тому же Испания первая нарушила мир с Англией своим эмбарго (запрет мореплавания в Новый Свет), которое из всех средств сопротивления самое порицаемое и наименее уважаемое. ... Итак, если они осуждают англичан за пиратство, то они должны сначала осудить себя». Показательно, что в начале XVII в. английский аноним называл всех шотландских и французских каперов 40-х гг. XVI в. разбойниками, пиратами и мародерами.

Указанная амбивалентность понятия проявилась и в историографии. Например, представитель так называемого «героического» направления Х. П. Биггар, сравнивает французских корсаров «со спартанцами древности, которые были слишком заняты своими героическими подвигами». Вопреки мнению испанских (Р. Альтамира-и-Кревеа, Б. Н. Хоса) и других историков многие английские исследователи были принципиально против того, чтобы называть елизаветинских корсаров пиратами (У. Вуд, Д. Э. Фроуд, У. Х. Вудвэд, А. Мэррин).

Между тем современники, не колеблясь, видели в каперах потенциальных разбойников. «Я вспоминаю, - писал в первой половине XVII в. голландский юрист Гуго Гроций, - что когда правители нашей родины выдали многим лицам письменные грамоты на каперство против неприятеля, а некоторые из них, захватив имущество дружественных нам народов и покинув родину, стали скитаться по морю, то в связи с этим возник вопрос, ответственны ли правители как за то, что прибегали к содействию преступников, так и за то, что не потребовали от них ручательства». Разумеется, в мирное время капер мог быстро стать пиратом. Современник Гроция, английский мореход Джон Смит считал источником пиратства безработицу среди моряков военных и каперских кораблей, поскольку они были «бедны и ничего не имели кроме рук и рта», «были обмануты теми, для кого они добыли столько богатств», «не могли рассчитаться с долгами», «хотели бравой жизни, и не желали жить в нищете». Бывший пленник пирата Уорда, квартирмейстер Эндрю Баркер, сообщал о речи, в которой пират с ностальгией говорил о боевых днях, «.когда мы кричали: «там добыча!», и «моряки оценивали ящики с грузом дешевле, чем голландец».

Историк Д. Стэрки, вслед за К. М. Сеньором, выделяет «пиратскую волну» 1608-1614 гг., которая прошла в годы потепления англоиспанских отношений и прекращения войн, и насчитывала около 300 пиратских кораблей под началом Бишопа Дженингса, Питера Эстона и Генри Мэйнуоринга.

Последняя фамилия представляет особый интерес ввиду того, что пират Генри Мэйнуоринг не понес за свое пиратство никакого наказания. Согласно польскому историку Я. Маховскому, «население Англии встретило его как героя. В формальном акте помилования, который был вручен Мэйнуорингу 9 июня 1616 г., указывалось, что «.его не обвиняют ни в каком серьезном преступлении» и «.против него не следует возбуждать никакого судебного преследования». Позднее в книге «Об истоках, обычаях и искоренении пиратства» Мэйнуоринг перечислил доводы в пользу своего помилования и королевского награждения: защита английских купцов, возвращение английских товаров законным владельцам, выкуп английских пленников и воздержание от «причинения телесных повреждений всем подданным» Английского королевства. В указанном случае пират поступал как образцовый капер, вследствие чего не понес за разбой заслуженного наказания. С другой стороны, в архивах Эдинбурга хранится протокол судебного разбирательства от 1509 г. о захвате антверпенского судна «Фастеринсолум» (судовладельца Питера Лемпсоуна) Эндрю Бартоном (Bertoun), у которого на руках было репрессальное свидетельство. Суд признал захват незаконным и постановил возместить убытки голландских судовладельцев и моряков. Тем не менее английский аноним, писавший во времена Мэйнуоринга, назвал Бартона «знаменитым пиратом» Шотландии.

Таким образом, следует согласиться с мнением тех историков, которые указывают на отсутствие принципиальной разницы между каперством и пиратством. Уже в середине XVI в. сходство этих родов деятельности выражалось в подмене термина «пират» словом «корсар». Происшедшее тогда же превращение каперских патентов из частноправовых актов в публично-правовые способствовало усилению корсарской активности. При этом пробелы в правовом каперском институте время от времени обнажали его пиратскую сущность, как, например, получилось с делом по судну из Рагузы. Самовольные грабительские акты без письменной санкции на них вполне могли оправдываться словесными логическими доводами самого капера, - достаточно вспомнить дело Ренеджера, - или засвидетельствованной случаем Мэйнуоринга моральной подоплекой. Пират приравнивался к каперу и получал не только помилование, но и вознаграждение. Разумеется, при сильном сходстве с обычным пиратством туманная грань часто исчезала, и каперство превращалось в банальный морской разбой. Поэтому современники часто склонны были видеть в каперах потенциальных пиратов, то есть тех, которые грабят всех без разбору и никому не подчиняются. Даже законный и образцовый комиссионный моряк мог рассматриваться другой стороной как пират. Поэтому с полным правом можно оспаривать мнение некоторых историков, в частности, представителей английской школы, о том, что пиратов не следует ставить в один ряд с каперами и корсарами.